Памяти игумена Германа (Подмошенского).
+ 30 июня 2014 г.
Интервью 4 сентября 2012 г. Платина, Калифорния
Когда Вы в первый раз приехали в Джорданвилл?
Игумен Герман (Подмошенский): Я всю свою жизнь страдал от отсутствия отца. Мне необходим был авторитет. Мать не была авторитетом. Но она была сильного характера; конечно, она меня воспитала в благочестии. Но так как я из артистической семьи, то моя душа была связана с искусством. Я хотел быть художником, обожал оперу, очень любил литературу, и особенно русскую – Пушкина, Лермонтова. И моя хай скул – гимназия – у меня была привилегированная гимназия: называлась music and art, и студенты разделялись на тех, которые занимались музыкой и художеством. Я художеством.
Это в Нью-Йорке, да, было?
Да, в Нью-Йорке. Там попасть можно было. Это было публичное, но попасть – это были экзамены специальные и так далее. И вот я много времени проводил в музее. Там их много, художественных музеев, в Нью-Йорке. И вот как бы создал свой мир. И я в high school попал уже с сформированным понятием, что есть красота и что есть истина. И в классе композиции учительница, миссис Розен, преподавала эту идею, что “beauty is in the eye of beholder”. Значит, красота – по-разному. Один студент говорит: «А что если корова пойдет и сделает кучу? Это тоже можно сказать красота?» Она говорит – да. И она мне открыла эту идею, что значит, красоты нет, это только воображение. Она отняла от меня идеал жизни. Я никогда не забуду: уныние воцарилось в моей душе. И тут я увидел фильм «Гамлет» с Laurence Olivier. И когда вышел из этого кино, я был другой человек. Вопрос жизни был, не столько отрицательной, но бессмысленной. Тогда еще идеи о самоубийстве не было. Но я потух. Она, эта миссис Розен, сразу выбила у меня идею красоты – что это реальность, а не только воображение. «Гамлет» – это вопрос «быть или не быть»; но тогда я о самоубийстве не думал еще. Но до этого дошло, потому что когда я кончил хай скул, я не хотел идти в университет, учиться, я жить не хотел. Не было смысла. Литература, особенно русская, для меня была дорога, но она была из мертвого мира, которого больше нет. Мир Тургенева, Толстого… Я очень понимал Раскольникова. Но убивать я никого не хотел, я считал, что Бога-то нету, не было больше, отобрали: мой бог же был искусство. Я решил перед мостом… Я в Бостоне был один день и решил покончить с собой. И когда я стоял на мосту, думал спрыгнуть… Вдруг мысль, ярко мысль, образно: в детстве я видел, у меня была книжечка Сергия Радонежского, где картинки, в детстве – он в лесу, с медведем, там Божья Матерь ходит, ангел служит с ним. И вдруг мысль – а что если надежда на такого человека, как Сергий Радонежский?.. Если ты сейчас спрыгнешь, то ты его не увидал? А может быть?.. Я бросил эту идею. И заплакал и пошел домой пешком. По дороге был симфонический оркестр, Symphony Hall, в Бостоне. Я смотрю – что такое там: какое-то слово на M и два S. Ничего не понимаю. Но я торопился, мне хотелось идти домой, нужно было поворачивать на эту улицу. Вдруг ко мне подбегает один молодой человек, хватает за руку и сует что-то – очевидно, он хотел продать мне билет. Но я не мог сообразить, в чем дело. И он тогда махнул рукой, схватил меня за руки и потянул к входу. А там usher, как по-русски? Проводница, да? Она схватила меня за руку и потянула в холл, в зал. Потом я понял, что, оказывается, он хотел мне продать билет, но видя, что я плачу, он подумал, что мне хочется (смеется), и поэтому потянул меня за руку, подвел ко входу, сказал ей – входи, говорит. И она посадила меня в таком… в самом хорошем месте посадила, и в этот момент начался Handel’я “Messiah“. Это музыка незабываемая. Потом это было такое официальное представление, во фраках, такое шикарное, а я такой в лохмотьях. И вдруг, когда запели «Алиллуйя», все встали и запели. И мне открылось – Бог есть красота. Миссис Розен не права. И таким образом я получил веру. И я начал искать идею монашества. Я тогда в монастырь… Католический монастырь я знал, но они не утешали. Я узнал, что существует русский монастырь. И после нескольких попыток я попал. И там я почувствовал, почему-то почувствовал, что фрески о. Киприана мне напоминают Джотто. Джотто я знал. А музыка – «Бориса Годунова». И на меня такое сильнейшее… я переродился.
Это Вы когда приехали в Джорданвилль?
Первый раз.
Это пятьдесят четвертый год, да, был?
Да. А потом первый раз только с о. Константином познакомился. Он сказал: «У нас хорошая библиотека [очевидно, что книжный магазин], мы можем даже посылать по почте. Идите познакомьтесь с библиотекарем». Это был о. Владимир. И он с такой любовью со мной говорил, и я понял, что красота есть божественность. И естественно, тут святая Русь. Борис Годунов! (смеется) И у меня было открытие. И все были с бородами. Все были благосклонные.
Выпуск журнала, увлекший А. Псарев на занятие Владыкой Леонтием
К вам?
Да, на все вопросы отвечали. Вечером о. Владимир взял меня погулять и он открыл о себе. Я рассказал о своей жизни. И он обещал мне писать. И у меня появилась не только жизнерадостность – смысл жизни, ради которого я мог достичь до Христа. И мне открывались моменты потустороннего мира: что есть Бог, и Он доступен. Мне было девятнадцать лет. Я начал приезжать, но перед этим мне о. Владимир сказал так: «Ты мирской элемент. Тебе нужен мирской священник». Я говорю: «Мне не надо ничего, я тут получил все что…» – «Нет, нет, поезжай в Нью-Йорк». Я говорю: «В Нью-Йорк, опять в Нью-Йорк? Я не хочу в Нью-Йорк» – «Нет, не пожалеешь» и направил к о. Адриану [Рымаренко]. А тот мне вставил в голову правильный ход жизни, и вместо чтения духовной литературы он требовал, чтобы я читал русскую литературу, с православной точки зрения. Это очень важно. Большинство сейчас не читает русскую литературу, не знает, что это результат святой Руси. Так люди жили, и в келье о. Адриана были портреты старцев. И он сразу же мне рассказал об о. Нектарии и потом рассказал мне, как он видел свет, исходящий от о. Нектария. То, что нужно было, я получил: в Джорданвилле получил романтику, мне вернули красоту, любовь к жизни; а о. Адриан, как о. Константин говорил, «причесал мой ум».
Вам тяжело там было, в Джорданвилле, когда вы были семинаристом, вообще жить?
Нет, нет. Я наоборот был к нему привязан. Но я очень осуждал студентов, семинаристов.
За что Вы их осуждали?
Потому что они имели своих отцов, они пускали корни в Америке, курили – покуривали, думали о девицах, чтобы стать матушками, совершенно не духовные, в сущности, кроме о. Иоанна Миландера, который мой друг Игорь. Он вышел из пуэрториканского гетто. Занимался курением и так далее. Так что я… у меня только один был друг, такой был Володя Попов, помните? Володя Попов?
Он был протодиаконом потом в Коннектикуте.
Да. И он мой друг был. Но эта вся атмосфера Джорданвилля, это было замечательно. Я жил своим миром – Церковь. Мне даже нравился коровник. Потому что мне напоминало Толстого.
А с кем Вы из монахов общались?
Главное – с о. Владимиром.
С о. Владимиром больше всего?
Да. Духовником сначала был о. Антоний. А потом о. Константин.
А как с о. Киприаном у Вас было?
Я с ним писал иконы. О. Киприан, его репутация была – «tough guy». Наши называли его Private (неразб.) Police.
Как-как?
Private (неразб.) Police. Все боялись его. У него не было времени для меня.
А с о. Лавром общались Вы?
Да, он был мой босс. Мое послушание было в канцелярии – три стола: о. Лавр в углу, следующий стол о. Владимир, а мой в середине. Потом очень дорог мне был о. Сергий.
С ним у Вас тоже был контакт, да?
Да. Мы с ним гуляли. Потом еще Герман такой был – старый, валаамский.
Монах, да?
Да. Конечно. Аверкий был очень близок. Всегда, когда я с ним хотел говорить, всегда… он особенно ко мне… он ко мне очень хорошо относился. И семинаристы смеялись, что во мне он нашел интеллигента. Все было хамье (неразб.).
Но с Владыкой Аверкием, с ним не было скучно, вообще? Мне кажется, что… когда ты так проповеди его смотришь, то они длинные такие, и он такой, мне кажется, человек, с которым ты стесняешься вообще – я так ощущаю? Я бы так с ним ощущал себя.
Нет, у меня не было.
Да?
Я благоговел перед ним. Он такой благородный был. Потом… он всегда меня называл «на Вы». (смеется). Я был польщен (неразб.)
Ну да.
Потом там был о. Никодим, из Латвии, мой…
Земляк…
Да. И когда я впервые приехал, то я ночевал в его келье. Он был молитвенник такой.
Я его сестру знал.
Да, я тоже знал. Как ее звали?..
Людмила.
Правильно. Я знал ее мужа тоже.
Да. Она умерла в Иерусалиме. Инокиня Иоанна она в ее постриге в рясофор.
М.Г. Да, в честь Поммера. Потом очень хорошо относился ко мне Николай Николаевич.
Александров, да?
Да. (неразб.) незаслуженно.
А кого Вы помните из преподавателей?
О, очень любил. Во-первых, мой сосед Николай Дмитриевич Тальберг. Я ему носил еду. Он даже плакал, когда я ее сделал. (неразб.) Он очень добрый был. Мы вместе почитали [императора] Павла I. И Александра I [старец Федор Кузьмич]. А потом мой самый любимый преподаватель был Андреев. Вот этого человека я обожал.
Андреева?
Да. Обожал. Во-первых, ученый, доступный, страстный – и обожал музыку. Я даже для него достал пластинку Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». И он был очень благодарен мне. И когда время писать диссертацию, то я о Тихоне Задонском писал и ему. Но к сожалению, я закончил только одну часть. Вторую часть я хотел об учениках святителя. Так и не доделал. Сразу после окончания семинарии я поехал в Аляску.
Но Вы решили, значит, не поступать в Джорданвилль, туда? Чтоб там не оставаться послушником и так далее?
Нет, я хотел знать, что мне делать. Потому что мне пришла мысль такая, что я, если буду пастырем, то я столкнусь с людьми, которые воспитаны миссис Розен. У меня в хай скул была еще другая – миссис Шапиро. Один раз я должен был делать маленький доклад. Я выбрал тему Маркса и сказал отрицательно: «Он виновник всех моих бед». И кончился их класс, а она говорит: «Идем в мой офис» . Она закрыла дверь и сказала: «Никогда не смей ничего отрицательного говорить о Марксе или Ленине. Это благодетели человечества». Я сказал: “Thank you,” и понял – совпадает с миссис Розен. Потому что если отнять идею истины и красоты, то тогда, конечно, Ленин – герой. А в моем понимании он зверь. И поэтому, когда я кончил семинарию, я должен узнать, что мне делать. Мне нравилась… у меня была девица там, я был влюблен… (неразб.) Она в Бога не верила– какая же матушка?.. (смеется). Мне нужно было… я решил так провиденциально, я узнал, что на Аляске живет пустынник, и о. Владимир дал мне его адрес. Он был в переписке с ним. Я унаследовал его письма. И я написал: «Хочу посетить Вас, милый (неразб.) батюшка». И решил я тогда и там искать ответ. И тогда же я поехал. Потом так – ездить в комфортабельных автомобилях, в поездах или в самолетах я считал недостойным, чтобы называться паломником. В России ходили пешком. Конечно, тут, в Америке, не дойдешь пешком без автомобилей. Что делать? Я решил (неразб.) доехать до Аляски, не имея денег в кармане. Но маленький видео-проектор… Мой друг о. Роман Лукьянов дал мне снимки, тридцать три штуки. Я по дороге останавливался, с благословения вл. Аверкия, по нашим приходам, если дадут деньги тогда надо поехать дальше. И так я был в Детройте, Кливленде и так далее. И когда мать узнала, что такая идея, что без денег, она перепугалась и начала доставать деньги. Я брыкался, а потом положил в бумажник, закрыл (неразб.) и сказал: «Я вернусь и тебе эти деньги отдам». Я не дотронулся до этих денег. Первого мой друг привез меня в Детройт, оттуда… я там делал первый доклад, и мне дали двенадцать долларов. Батюшка такой – о. Владимир был, он говорит: «Не смущайтесь, брат Глеб, не смущайтесь, дали всего двеннадцать – апостольское» (смеется). Так что вы на правом пути. (неразб.) До Лос-Анжелеса. И там Владыка Антоний. Я просил, чтобы в воскресенье говорить, а он говорит: «Вы мне указывать не будете, когда мне schedule. Вы будете говорить во вторник в семь часов вечера, и баста!» Ну что ж поделать А там… Знаете Ирочку Лукьянову? Отца Романа?
Да, знаю ее.
Это там же жил папа, ее папа. Он говорит: «Это деспот, сорится нельзя, молчите» Я послушался и пришел к этому деспоту во вторник и смотрю – какое-то торжество, масса девиц, расфуфыренные, цветы… Оказывается, он набрал девиц мне в невесты (смеется).
Видите, как… тоже, хорошо, правда?
И дал чек на двести пятьдесят долларов. Так что мне оплатили полет в Еловый и обратно. И там, в Еловом, (неразб.), и у меня было откровение. Это уже другая история.
Вы застали время, когда были церковные люди – такие, как Концевич, как Макушинские, – целый ряд таких людей, которые жили церковью, да вот, именно… и какие вот еще семьи вот такие были людей, которые вот так всецело жили церковью? Как вот Концевич… и кто еще из таких церковников был?
После семинарии?
Абрене, в Латвии, на границе с Россией, где вырос о. Герман
Ну, в то время, и во время семинарии, и вообще?
После семинарии я поехал в Монтерей. И преподавал русский язык. Пять лет. И там были коллеги – русские, интеллигенция. Ценные люди, многие из Советского Союза, знали катакомбы, знали мучеников. Я записывал. Поэтому в этой книжке Russian Catacomb Saints, это почти все – то, что я что записывал (неразб.) потому, что они говорили то, что они знали. И я от них узнал подтверждение того, что я слышал в Джорданвилле: у нас были настоящие мученики. О. Геласий, диакон. Он поссорился с о. Киприаном и сразу в огороде вырыл себе яму и там жил больной. И у него не заживали раны на спине – когда [т.е. после того, как] били коммунисты. Он был членом катакомбной церкви. Такой же был о. Нектарий, который был членом катакомбной церкви. Организованной. О. Адриан считал, что в России катакомбной церкви не может быть, а Андреев оспаривал. У них была ссора. И [Владыка] Леонтий тоже считал, что слишком большое гонение было. А Андреев, он был в Соловках, и потом он жил в Петербурге, и при немцах он оказался на стороне немцев [т.е. на оккупированной территории]. Он был в Гатчине. И таким образом немцы забрали его. И он поддерживал контакт. Так что у меня были знакомые, которые – живые представители гонимой церкви. И у о. Нектария тоже были раны, не заживали. И когда я рассказывал все это о. Серафиму [Роуз], он был в восторге, что это живая… Еще был там о. Иов (неразб.), например. Был, когда выдавали – знаете это, да? О. Роман мне написал.
О. Роман Лукьянов?
Его жена Ирочка тоже была, когда выдавали… людей бросали в телегу…
Это в Лиенце, значит, да, было?
Да [на самом деле в Кемттене]. Так что это на меня сильно действовало, и я смог передать это… Он [Андреев] считал, что самая важная вещь, которую он сделал, это передал это мне. Мы приписали это Андрееву, первая часть его свидетельств. Остальное все наше.
А там первая часть его, да? Перевод? Андреева? Его записки, да, в первой части?
Всецело. А потом мои и о. Серафим…. он что-то там важное делал.
Ну, это стало бестселлером, это все уже давно распродали, и, в общем, это популярная очень была книга.
Даже тысячи не было.
Меньше тысячи напечатали?
Да. И осталось шестнадцать здесь. Это было последнее, что он [о. Серафим Роуз] написал, и он умер. И я докончил. Вернее, он все… все было закончено, я только добавил по памяти. Вот это американцы не понимают. О. Серафим понимал, а все эти… с жиру бесятся. Знаете – прекрасная жизнь, спорт, деньги, автомобили…
Но душа все-таки ищет чего-то, душа этим не удовлетворяется, я думаю, у людей как-то… как-то люди все-таки ищут, ищут, даже при этом всем.
Мы все побаивались, о. Серафим тоже побаивался, что начнется движение, он говорил – катакомбность on the full stomach. Говорят, их знакомцы разъезжают на автомобиле, едят гамбургеры. И вот это другая психология.
Да, вот это то как раз, что мы говорили: именно нету уже этой катакомбной церкви, потому что условия изменились совсем; это уже люди подражают уже, что-то такое…
Еще интересно – мы не хотели быть монахами, мир не оставили, но хотели жить по-монашески. Мы хотели, как старцы, пустынники, и поэтому не принимали сана и монашества. А на Пасху ездили к Лопушинским в Сакраменто, там был такой батюшка – о. Григорий Панасюк. У него матушка была полная такая. Мы причащались с Лопушинским и встречали Пасху. Вернее, не Пасху, а Великий четверг. Потом возвращались и встречали Пасху на горе. И ставили стол и ставили вместе и [фото] о. Михаила.
Рождественского, да? Они ставили, да?
Нет, мы ставили. Встречали Пасху бегом. И самая замечательная история Пасхи тишина, благодать. Поэтому я (неразб.) о. Герасима на Аляске. Я с ним неделю прожил, больше недели. Он массу писал. Наверное сто писем, кроме одного письма о. Константину. О. Владимир мне прислал ксерокопию, потому что оригинал был в архиве.
[…]
Тот же вокзал, но теперь, место называется Пыталово в Псковской области. Фото Юриса Нарницкиса. Фото сент. 2014 г.
О. Константина [Зайцева семинаристы] очень осуждали за его язык [трудный стиль изложения], а мне нравилось.
Да?
Мне все нравилось. Эта русская интеллигенция, тонкий, знаток Шопена. Он приходил каждое утро в семинарский дом и там молитвы читались, а потом мы шли на завтрак… Но самое (неразб.) О. Виталий. Каждое утро он говорил об антихристе (смеется).
Ну да. Наверное, уже люди – семинаристы уже все это не очень всерьез воспринимали, да?
…Конечно. Безусловно. Это был его любимый конек. А о. Федор (Гофейнц)?
Да, я слышал о нем, он рясофорный был, да?
Нет, он монах был. Его отец там тоже был. Он был с Владыкой Иоанном Рижским, не с тем, не мучеником.
Гарклавсом?
Да. Это мой архиерей. Я очень почитаю икону Тихвинской Божьей Матери. Мы в семинарии были, поехал приложиться получить благословению на Аляску. Я прикладывался к иконе, он меня благословил. А потом, когда мы с о. Серафимом основали книжный магазин, с иконой приезжал к нам сам Владыка Иоанн [Гарклавс], привез икону крестный ход, и он явился нарочно, я собственноручно держал икону и крестил четыре стороны. Так что магазин… и дотронулся до стены – Тихвинская Божья Матерь дотронулась до стен здания. Но в собор не взяли – «другая юрисдикция!» А потом я Владыке Антонию говорю: «Владыка, смотрите, икона у нас.» И свезли в приют Тихона Задонского, а потом я дважды ездил в Тихвин: до возвращения ее и после возвращения. Это моя икона. Она в Риге была. Я помню мальчиком, в сорок четвертом году … мама будила нас: «Скорей встречать икону»… мы ее встретили … помню… А потом она уехала в Германию, а потом в Чикаго. У меня было такое время – мы … моя бабушка в Америке и мы когда приехали, то жили у бабушки. И она пьянствовала. Она была прим-балерина в Риге… Приехала в Америку. Старая. Открыла свою студию и пила. Трудно было. Мы выехали и сняли отдельную квартиру в плохом районе. И вдруг мама заболела. Она заболела и слегла. Это уже конец пришел. Мне было шестнадцать лет. Отца не было… И знакомые взяли в Бостон. А я остался один заканчивать хай скул. В такой момент такого отчаяния и одиночества я голодал. И один день я дошел до … уныния и вдруг кто-то сказал, что Тихвинская Божья Матерь в Нью-Йорке. Я скорее сел в сабвей и там достоял. С тех пор… обязан. Сначала была в Нью-Йорке, потом в Чикаго…
О. Герман о своей первой встрече с Владыкой Леонтием Чилийским
Лето. Город Нью-Йорк. Синодальное здание на Парк Авеню. Для меня то было трудное время. Мне срочно нужна была помощь, т.к. друг мой Александр был в бедственом состоянии. Он блестяще учился в семинарии, страдал от крайней депрессии, и в панике бросал семинарию, убегал домой в Сан-Франциско и через некоторое время, бросив все там, возвращался начинать все заново.
На видеозаписи о. Герман разсказывает, как он отправился в Нью-Йорк помочь своему тяжко страждущему душей, другу Александру Пернику. Этот же рассказ воспроизводится здесь из ном. 34 за 2005 г. Русского паломника, С. 111-112, где он составляет часть предисловия в Автобиографии Архиепископа Леонтия Чилийского.
Лето. Город Нью-Йорк. Синодальное здание на Парк Авеню. Для меня то было трудное время. Мне срочно нужна была помощь, т.к. друг мой Александр был в бедственом состоянии. Он блестяще учился в семинарии, страдал от крайней депрессии, и в панике бросал семинарию, убегал домой в Сан-Франциско и через некоторое время, бросив все там, возвращался начинать все заново. Его терзания приводили в ужас как родителей, так и всех в семинарии, которая находилась при Свято-Троицком монастыре в штате Нью-Йорк. Поучившись немножко, он сбегал и прятался на чердаке, не приходил в храм, дулся и ни с кем не разговаривал. Духовенство поговаривало не бесноваты ли он. Зная хорошо его лично, я смущался такими разговорами и уцепился за саломнику, когда узнал, что его бывший духовник по Шанхаю, Архиепископ Иоанн (Максимович) не считал его бесноватым. Я решил воспользоваться случаем, что в Нью-Йорке заседал Собор епископов попросить о нем соборных молитв трех архиереев хорошо знавших моего друга: Архиепископа Иоанна, Архиепископа Аверкия, ректора семинарии и Архиепископа Тихона Сан-Францисского, хорошо его знавшего и всегда молившагося за бедную душу юного подвижника Александра.
Я прибыв в Синдальное здание к моему архиерею, только что рукоположившему меня в чтецы, Архиепископу Аверкию и попросил устроить молебное пение архиереев, дабы ушло наваждение бедного Шуры. Поднимаясь по лестнице к Владыке Аверкию, я встретил спускавшагося мне навстречу неизвестного архиереея в сером подряснике с удивительно приветливым лицом. Я прямо таки наткнулся на него, и он мне что-то сказал как приветствие. Раздался как колокольчик удивительно красивый высокий голос, сразу же наполнивший мраморную лестницу выдающимся тенором. С тяжкой думой на душе, я недоумевал, как уговорить святителей собраться вместе и вымолить душевное здравие Шуре. Видно, что это было у меня на лице. Повстречавшийся архиерей, заметив это, взял меня за руку и спросил в чем дело. Тут же на мраморной лестнице я поведал мою скорбь, не зная с кем разговариваю. Мой незнакомец сразу понял в чем дело и сказал, что он идет к Архиепископу Иоанну и мы встретимся в соборе, и чтобы я поднимался в покои обоих архиепископов Аверкия и Тихона просить их спуститься для молебна в собор. Тут я узнал, что мой новый благодетель известный миссионер Южной Америки, Архиепископ Леонтий Аргентинский и Чилийский, о котором я слышал много, как о бесстрашном стоятеле за старый календарный стиль и как о лучшем представителе гонимой в России Церкви. Поднявшись в покои старого Владыки Тихона, глубоко переживавшего за судьбу Шуры, я поведал мою просьбу, но он, по состоянию здоровья, не смог спуститься вниз, но сказал, что через 15 минут он начнет молиться у себя в покоях и будет духом вместе с другими на молебне. То же самое сказал Владыка Аверкий, глубоко вздыхая со слезами на глазах.
Когда я спустился в собор, то там уже были Архиепископы Иоанн и Леонтий. Они стояли у аналоя посреди храма. На аналое лежало Евангелие и крести неподалеку Курская Коренная икона Божией Матери. Владыка Иоанн в темно-синей епитрахили (которую мы впоследствии унаследовали) благословив меня сказал, что Бог услышит наши молитвы. Я опустился на колени. Владыка Иоанн покрыл меня своею епитрахилью, а Владыка Леонтий сжал мою голову. С обоих сторон близко стояли святители: Владыка Иоанн служил, а Леонтий пел. Тут я услышал в голосе Владыки Леонтия плач и почуствовал что-то особенное, т.к. в этот момент происходило некое изменение в моей жизни, не совсем понятное, но явно ощутимое. Пробежали мурашки по спине. Мне подумалось, что оба архиерея были чем-то глубоко озабочены, и как бы воспользовались моим случаем умолять Бога за нашу гонимую Русскую Церковь. Я ощущал молитвы двух отсутствующих епископов, которые тоже в этот момент молились.
Я тоже плакал, но не от горя, а от ощущения радости такой отеческой заботы, пролившейся на меня случайно пришедшего. В этом соборе на иконостасе были иконы, на которых нимбы были написаны моей рукой. Собор епископов, который совещался в это время, решал важные проблемы, касающиеся свидетельства Истины для всего цивилизованного мира, ибо ради распространения Православия среди отступнического неоязычества и находились наши святители-апостолы в разсеянии сущие.
После молебна Владыка Иоанн мне сказал, что Шура не бесноватый, и что надо найти православного психиатора. Благословляя, обнял меня по-отечески и ушел. А Владыка Леонтий еще остался подольше и расскзал мне немножко о своей жизни, как у него был тоже близкий друг в беде, и он тоже молился со слезами о нем, погибшем в лагерях. И заключил свою маленькую речь пламенными словами из Евангелия о силе братской любви. Я надолго запомнил это и вспоминал, когда впоследствии мы с ним встречались в Сан-Франциско.
Архиепископ Леонтий (слева) с архиепископом Сиракузским Аверки и Святой Троицей в монастыре Джорданвилля
Рассказ о. Германа Подмошенского о Владыке Леонтии на отпевании свят. Иоанна Шанхайского
Этот же рассказ, представленный здесь в устном виде, воспроизводится из предисловия о. Германа к Автобиографии Архиепископа Леонтия, помещенной в ном. 34, 2005 г. Русского паломника, С. 112
Особенно помнится его [Архиеп. Леонтия] посещение суда, когда судили Архиепископа Иоанна, чтобы, по его словам “сидеть рядом с праведником на скамье подсудимых”. Когда же его самого посулили судить, то же “свои же”, то он писал нам, что просил Господа умереть в день кончины святого Архиепископа Иоанна. 19 июня 1971 г. по старому стилю. И Господь сподобил его отойти в мир иной ровно в пятую годовщину смерти святого Архиепископа Иоанна.
Она часто бывал у нас в магазине Братства, рассказывал о новомучениках и обещал нам свои воспоминания, дабы О. Серафим переводил части из них для американцев. О с особой любовью относился к о. Серафиму, даже говорил нам, что хотел бы уйти на покой в нашу Платинскую обитель. Когда скончался Архиепископ Иоанн и он прибыл на отпевание, то рыдание его у гроба святого было особенно примечательно. Я стоял рядом с ним, когда закрывали крышку саркофага. Он плакал навзырд без удержу, держа меня за плечо, и слезы потоком лились из его глаз.
Об этом же отрывок из книги иером. Дамаскина (Христенсена), Не от мира сего: жизнь и учение о. Серафима Роуза. М. 1995. С. 307.
“Проводившие службу епископы не могли сдержать рыданий. Слезы струились по щекам, блестели в свете бесчисленных свечей подле гроба. Удивительно, хотя все в соборе как один рыдали, храм наполняла тихая радость” – вспоминает Глеб. Евгений [иером. Серафим Роуз] был потрясен до глубины души, увидев, что могучий бородач еп. Леонтий безутешно плачет, как дитя. Позже он так сказал о смерти архиеп. Иоанна: “Покинул землю один из последних истинных Апостолов. Кто же теперь займет его место?”
